Каждый мой визит в поместье Ист-Хилл представлял собой некое испытание духа, боюсь, совершенно необъяснимое, даже если бы я вознамерился написать об этом не краткий рассказ, а несколько тяжелых томов.

Человеческий разум – несовершенный лабиринт мыслей, чувств и эмоций, многие пути которого, казалось бы, верные и надежные, заканчиваются тупиками. Мне сложно сказать, почему, несмотря на все свои страхи и ужасающую тревожность, меня каждой осенью влекло в Ист-Хилл, благо именно в это угасающее время года я получал приглашение от его владельцев – мистера и мисс Хилл.

Сэр Шимус Хилл был моим однокурсником и товарищем, он представлял собой типичного выходца из Ирландии, чьи предки давно осели на «Окаянном Альбионе». Эмоциональный, эрудированный, преданный и сильный, он мог рассуждать на любую тему с холодным пафосом истинного британца, сохранив в речи своей некую долю ирландского акцента. Эмма Хилл, его младшая сестра, была совершенно тихим и милым созданием, да к тому же глупышкой, что только придавало ее образу очарования. Они были очень близки, что было несколько удивительно при таких разительных отличиях в образовании и темпераменте. После того, как их необдуманные и преждевременные помолвки были расторгнуты, они решили жить вместе в старом доме своих предков.

Ах, что это был за дом! Более всего он напоминал почтенного призрака, все еще таскавшего на себе образ своей прежней телесной оболочки. Древний, трескучий, как сухие дрова, прекрасный в своей деревенской непосредственности, но в то же время загадочный и пугающий, как топь в ирландских болотах. Один неверный шаг – и старая деревянная лестница обрушится, отправив в ад человека, посмевшего неосторожно и без должного уважения ступить на нее! Разбитый вокруг парк стоило назвать буреломом, а заброшенная беседка была выстроена прямо напротив семейного склепа, ибо у архитектора были более чем странные представления о приятном времяпрепровождении.

Комнаты в доме были крохотные, зато каминный зал, и особенно подвал были настолько огромны, что поражали даже самое искушенное воображение. Часами я мог бродить по парку и дому, каждой клеточкой тела ощущая чье-то присутствие, и поражаясь богатству человеческого воображения, готового придумать любой иррациональный страх и обмануть разум. Мне было страшно, но мне было и весело, а неуклюжие знаки внимания мисс Эммы Хилл придавали моим визитам в поместье некую романтическую пикантность.

Я знал, что Шимус, циничный, как и все практикующие хирурги, обзавелся модным увлечением, типичным скорее для богатой молодежи Лондона – он начал коллекционировать мумии. Разграбленный Египет услужливо предоставлял империи эту экзотическую услугу – за весьма небольшие деньги вы могли выписать себе из Каира любые останки – от фараона до какого-нибудь безызвестного жреца. Увы, наивные британцы полагают, что Египет буквально кишит мумиями, а потому дельцы, не особенно стесняясь, грузят на корабли, идущие в Саутгемптон, засушенные трупы самых обыкновенных покойников, умерших, в лучшем случае, пару десятилетий назад. Но что это за хобби, заставляющее прислушиваться к голосу разума? Подлинное увлечение безумно, и именно безумие поразило мозг мистера Шимуса Хилла, когда он приобрел свою самую первую мумию.

За прошедший год наружно мало что изменилось – лишь парк зарос чуть больше да старый дом одряхлел, но были и другие изменения, намного более разительные и пугающие. Шимус, прежде красноречивый и шумный, на этот раз был поразительно тих, спокоен, и глубоко задумчив. Странная тоска тускло мерцала в его синих глазах, он пытался шутить и смеяться, но очевидно, что думал он об ином и пребывал в другом месте. Это было так странно, что и я невольно заразился этой тоской, необъяснимой и пугающей.

Еще более странным выглядело отсутствие Эммы, которая отправилась к родственникам в Ипсвич как раз ко времени моего визита. Я еще более загрустил, ибо испытывал к глупышке искреннюю привязанность. Дом без нее был тих и мрачен, а отсутствие руки хозяйки привело его комнаты в окончательный упадок – всюду паутина, пыль, разбросанные в беспорядке книги и вещи.

Вечером, когда мы сидели у камина с бокалами в руке и слушали печальную песнь осени за окном, Шимус вдруг оживился и решил прямо сейчас показать мне свою коллекцию этих отвратительных мумий, число которых значительно выросло. Тогда их было всего две, и Шимус гордо демонстрировал их прямо в каминном зале, расписывая их родословную и возможные причины гибели так красноречиво, что я проглатывал бренди одним глотком, а Эмма едва не падала в обморок. Сейчас мумий здесь не было.

Шимус объяснил, что перенес коллекцию в подвал – там больше места и более подходящий воздух, сухой и холодный. Я был против ночного визита к мертвецам, но Шимус настаивал. Увидев его оживление, первое за сегодняшний вечер, я согласился.

Их было тринадцать. Тринадцать засушенных трупов, перебинтованных, словно жертвы железнодорожной аварии. Мне пришлось выслушать родословную каждого египетского покойника, мнимую или реальную, уже не так уж важно. Шимус вернулся – он блистал красноречием и энтузиазмом, его глаза блестели, в голос возвратилась прежняя сила. Я вежливо кивал и старался не смотреть в пустые глазницы и на ужасающие оскалы. Лишь один экспонат несколько заинтриговал меня – это была мумия юной девушки, маленькой и хрупкой, чье тело странным образом изогнулось так, что она казалось спящей.

— Ах, ты все-таки заинтересовался! – рассмеялся Шимус. – Даже твое ледяное сердце норманна растаяло от моей принцессы!

— Принцессы? – кротко осведомился я.

— Да нет же! – снова рассмеялся Шимус. – Я не имею честь быть знаменитым археологом, такие экземпляры мне не по зубам! Я и так потратил на них все, что имел, и теперь еле свожу концы с концами. Вероятнее всего, эта малышка – какая-нибудь жрица или наложница, чей кроткий нрав, или же другие таланты, послужили ей пропуском в загробный мир на льготных условиях!

— А что Эмма думает о них? – спросил я.

— Ненавидит, — просто ответил Шимус, — она и спустилась-то сюда всего один раз. А еще постоянно упрекает меня в том, что я потратил на них все деньги. Собственно, и в Ипсвич она отправилась, чтобы востребовать кое-какое наследство…

Мы поднялись наверх, и, пока не иссякла вторая бутылка бренди, я слушал увлекательнейшие рассказы о способах бальзамирования и секретах сохранения внутренних органов. Если бы не крепкие напитки, я бы вряд ли выдержал так долго, но алкоголь, как известно, дарит нам некоторую крепость духа.

Перед тем, как отправиться спать, Шимус вдруг указал мне на старую амфору, стоящую на полке рядом с собранием сочинений Перси Шелли.

— Я получил ее целиком, — тихо сказал мой друг. – И по весьма сходной цене. Мне удалось выторговать даже ее сердце. Оно там, в этой амфоре.

Я не нашелся, что ответить. Не мог же я, в самом деле, заявить ему, что хранить внутренние органы в каминном зале аморально? Как же это все-таки странно – наше сознание словно закрывается от реальности, и вот уже мумия для нас – всего лишь осколок прошлого, музейный экспонат, неживой и бездушный, который можно спокойно держать в своем подвале рядом с бочонками бренди! Но, боги мои, это же когда-то были люди – со своими страстями, желаниями, мечтами, со своей болью и надеждами, со своей судьбой! И как же жестоко провидение, раз позволяет так обращаться с тем, что когда-то было человеком, встречающим солнце и загадывающим желания падающим звездам! Я молча кивнул Шимусу и отправился спать в свою комнату.

 Уснул я, кажется, довольно быстро, вот только сны мои были наполнены тревогой и страхом, граничащим с ужасающе липким и волнующим предчувствием. Мне снилась неведомая египетская жрица, ныне заключенная в подвале Шимуса. Она была практически обнажена, она манила меня, танцевала и улыбалась, она протягивала ко мне свои руки, покрытые бронзовым поцелуем египетского солнца…

В полночь я проснулся. Осенняя тишина не дарила покоя, она заставляла прислушиваться и всматриваться в темноту. Я зажег свечу и закурил трубку. Посидев несколько минут я решил вернуться в каминный зал и забрать бутылку бренди в комнату, ибо предчувствовал, что нуждаюсь в забытье, а не в отдыхе. Египетская девушка, кем бы она ни была, тревожила мое воображение, проникала в мое подсознание, в мои сны. Она хотела мне что-то сказать, но я не понимал ее язык, или, вернее всего, она была нема. Ибо была мертва.

Я вышел в коридор со свечой и зажженной трубкой, и вдруг страшный, нечеловеческий крик потряс поместье Ист-Хилл от подвала до флагштока. Кричал Шимус, я это точно знал, но более страшного человеческого вопля мне не суждено было слышать ни до, ни после той памятной ночи. Уронив трубку на пол, я ринулся вперед, к каминному залу, ибо настоящий страх всегда внушал мне истинное мужество.

Тяжелые двери были распахнуты настежь, свет камина и свечей лился в коридор, и в этом неверном свете я увидел две тени. Кто это, кто?! Грабитель, забредший ночью в эту глушь? Беглый каторжник? Там был кто-то кроме Шимуса, и именно он заставил моего друга так страшно кричать! О, это был не просто крик, не просто… как практикующий врач я многое повидал… в этом крике смешалось все – боль и ужас, возмездие и покаяние, предчувствие скорой гибели и ярость гибнущего существа!

Я ворвался в каминный зал, все еще держа ненужный здесь тяжелый подсвечник в руке. Зрелище, представшее перед моим взором, было настолько фантастично, что я до сих пор не могу поверить, что видел все это своими глазами. Шимус сидел, прижавшись к стене, и вставив перед собой руку, словно пытаясь защититься от страшной и неотвратимой опасности. Мой друг уже не кричал – его побелевшее, подобно мелу, лицо исказилось как от паралича, только причиной его был страх.

А перед ним… боги мои, даже сейчас, перечитывая эти строки, я не верю самому себе и внутренне содрогаюсь… перед ним стояла мумия – та самая принцесса, чье сердце Шимус хранил в старинной амфоре. Чудовище качнулось, и сделало шаг вперед – прямо к Шимусу. Я увидел, что в руках мумия держит нечто, что я сначала принял за оружие, и только потом понял, что это та самая амфора, старинная амфора, содержанием которой мой друг так гордился! Шаг мумии был неверен и слаб, как шаг ребенка, глубокого старика или паралитика – но сколько же неистового гнева было в этом шаге, как же безжалостно приближал он минуту возмездия!

Я оцепенел, я был не в силах что-либо сделать. Отважно бросившись на помощь другу, я был беспомощен, как антилопа в пасти льва. Я не мог отвести взгляда от окутанной серыми, врезавшимися в истлевшую плоть бинтами фигуры, от некогда гибкого живого тела, от скрюченных пальцев, тянущихся к Шимусу. Принцесса приснилась мне, они призывала меня как свидетеля своей ужасной мести, причины которой я тогда еще не знал!

Чудовище почувствовало мое присутствие. Медленно и ужасающе неестественным образом ее сломанная шея повернулась с отвратительным хрустом, а пустые глазницы впились в мой разум, словно радиация сумасшедшего доктора Рентгена! Я окаменел, я оказался запертым в собственном мешке с костями, мясом и внутренними органами, мой дух полностью подчинился первобытным инстинктам. Шимус тоже заметил меня и повернулся. Господь всемогущий, никогда мне не забыть этой мольбы в его глазах, мольбы не о помощи, но о прощении…

Я ждал страшного конца, но мумия вдруг вытянула вперед вторую руку с амфорой, ударила ее о собственное плечо, разбила таким образом, и извлекла на свет собственное иссушенное сердце. Взяв его в руку, сдавив скрюченными пальцами, мертвая принцесса сделала судорожный шаг ко мне и вытянула вперед руку, словно предлагая его мне. Посмертная тень улыбки промелькнула на мертвом лице, напоминающем маску, и вдруг страшная догадка пронзила мой мозг, подобно молнии! О, какая чудовищная догадка, какое страшное открытие поразило меня и объяснило все! Словно отвечая моим мыслям, Шимус вдруг прошептал:

— Эмма, это Эмма! Она всегда тебя любила!

Слезы потекли по его щекам, а мумия сделала еще один шаг ко мне.

Оцепенение мое захлестнула такая волна осознания и ужаса, что ни одна плотина не справилась бы с этим потоком. С диким криком, который до сих пор вибрирует в моем сердце, я бросил подсвечник в мумию и ринулся прочь из проклятого каминного зала. Я не помню, как миновал лестницы и переходы, как продирался через заросли парка, как оказался на дороге. В память врезалось одно – горящее поместье Ист-Хилл и две объятые пламенем фигуры в окне каминного зала…

С тех пор прошло три года, но память моя не дает покоя, ежедневно возвращая меня в поместье Ист-Хилл. Сначала я буквально впадал в безумие при каждой мысли о той ночи, и лишь спустя год смог рассуждать об этом более или менее здраво. Гибель последних представителей семьи Хилл широко освещалась в прессе, но мне удалось скрыть свое присутствие в проклятом поместье. Газеты написали, что это был несчастный случай. Что же, это недалеко от истины. Огонь от моего подсвечника и, возможно, от моей трубки быстро поглотил ветхий дом и его страшных обитателей. Остаются только вопросы, но я предпочитаю не искать ответы…

Автор: @Oleg_Screenwriter